Авторизация все шаблоны для dle на сайте newtemplates.ru скачать
 

«Эхо войны» – детские воспоминания Михаила Бочарова

Михаил Иванович Бочаров, кавалер знаков «Шахтерская слава», «Шахтерская доблесть», заслуженный шахтер Украины, интересен не только своими заслугами в угольной промышленности, но и литературным творчеством.
Михаил Иванович родился 29 сентября
1937 года. Счастливое босоногое детство озорного мальчишки омрачила война.
Супруга Анна Митрофановна подарила ему сына и дочь, а дети, в свою очередь, – четырех прекрасных внучек. Сейчас счастливый прадедушка наблюдает, как растут его правнуки, отчего его собственные детские воспоминания еще ярче оживают в памяти.
Благодаря детям мемуары Михаила Ивановича увидели свет в сборнике рассказов «Эхо войны» (некоторые из них читайте ниже).
– Михаил Иванович, как для Вас началась война?
– Когда отца призвали на фронт, я был самым младшим из пятерых детей в семье. Чтобы маме (ее звали Ксения Григорьевна) было легче, папа, уходя, попросил своего отца, дедушку Родиона, позаботиться о нас, и мы из Антрацитовского района переехали в Лутугинский, в село Ореховка.
Отец мой, Иван Родионович Бочаров, погиб под Сталинградом. В 1947 году пришло известие о том, что он пропал без вести во время боевых действий. Мама не поверила в это и ждала его всю жизнь.
– Когда Вы начали писать свои рассказы?
– Детские воспоминания очень яркие. Я помню всё в мельчайших подробностях. В голове не просто фотографии, сцены событий, но и запахи, ощущения, даже мысли помню. Когда моя дочь Ира была малышкой, она часто забиралась ко мне на руки и просила: «Папа, расскажи, как ты был маленьким». И я рассказывал. Она внимательно слушала, и видимо, ей хорошо это запомнилось, потому что в преддверии моего 70-летия Ира спросила, могу ли я записать все, что помню. Я сел и начал писать. Отдал дочери рукописи, а она отпечатала небольшой сборник, сделав мне подарок к юбилею.
– Тираж был большой?
– Нет, не очень. Я раздал несколько экземпляров родственникам и знакомым, которые пришли меня поздравить. Многим понравились рассказы. К примеру, моя тетя дала почитать книжечку своей бывшей ученице, которая регулярно ее проведывает, и та, читая, разрыдалась: «Боже, будто о нашей семье написано…». А ведь сколько таких семей было в Советском Союзе, на которых оставила отпечаток война.
– Где Вы работали до выхода на пенсию?
– Я окончил Коммунарский горно-металлургический институт и всю жизнь проработал на антрацитовских и краснолучских обогатительных фабриках,
20 лет был директором обогатительной фабрики имени газеты «Известия». Моя работа заключалась не только в решении производственных проблем, а больше в общении с людьми. Сколько судеб через меня прошло… Некоторые истории я тоже записал. Сейчас Ирина работает над новым изданием моего сборника, куда войдут и некоторые старые, и новые рассказы. Мы хотим успеть к 75-летию Великой Победы.
Беседовала Виктория Гапонова

Пленный немец
Семья наша с осени 41-го по январь 46-го жила в селе Ореховка Лутугинского района у родителей отца. После войны мы вернулись в шахтерский поселок, где до войны работал отец. Старший брат Алексей прошел 3-месячные курсы водителей и работал шофером. В черте поселка располагались два лагеря для военнопленных немцев. Один из них был лагерь-госпиталь, куда свозили заболевших пленных из нескольких близлежащих лагерей. Пленных немцев выводили на всякого рода работы, в основном строить жилье и восстанавливать шахты. Некоторые пленные пытались бежать, но это было всего лишь глупым отчаянием – всякий раз их задерживали и возвращали назад. Вскоре немцы соорудили в лагере эстраду таким образом, что сцена была направлена в сторону заграждающей колючей проволоки и вблизи неё. По вечерам на сцене устраивали представления, в основном музыкальные номера. Играли скрипка, труба, аккордеон и что-то ещё. У проволоки с внешней стороны лагеря собиралось немало любителей музыки. Иногда подходили мы, ребята, но музыка была незнакомая и для нас не интересная – уходили.
Лагерь-госпиталь находился через дорогу от нашего дома, и мы в течение дня были свидетелями всего происходящего на территории лагеря. Привозили больных на лечение. Некоторых на носилках заносили в здание, которые ходячие – заходили сами. Кто мог ходить, медленно прохаживался по территории в нижнем белье с тяжело опущенной головой, изредка её поднимая и поглядывая за колючую проволоку. Рано по утрам, наверное, из комнаты-морга выносили умерших в течение суток немцев. Укладывали их в кузов грузовой автомашины и вывозили на кладбище. Хоронили в одну могилу от одного до нескольких трупов. Вначале кладбище было вблизи поселка, потом его перенесли немного дальше и хоронили у противотанкового рва ниже поселка. Мы иногда бегали смотреть на такие процессии. С годами дальнее кладбище и противотанковый ров сравняли с землей и перепахали под сельскохозяйственные нужды, а на ближнем люди, не знающие, что это могилы, организовали частные огороды. В 2005 году у ближнего кладбища Германия соорудила кладбищенский мемориал в память о захороненных соотечественниках, пригнанных гитлеровским командованием умирать на чужбине.
Как-то брат Алексей привез с огорода на автомашине початки кукурузы и выгрузил их перед домом. Находясь возле выгруженной на землю кукурузы, я услышал негромкий оклик больного немца из-за колючей проволоки. Повернулся к нему и вижу, как он руками показывает на лежавшую кукурузу и делает знаки, чтобы я ему бросил её через проволоку. Я взял початок и перебросил ему через проволочную ограду. Немец схватил початок, быстро спрятал его за пазуху и, оглянувшись по сторонам и кивнув мне головой, скрылся за угол здания. Вскоре из квартиры на улицу вышла мама, и я ей рассказал про этот эпизод с больным немцем. Немного помолчав, она сказала: «Вот, сыночек, может этот немец твоего отца убил, а ты его угощаешь…»

Наши пленные солдаты
Запомнилось жаркое ореховское лето 1942 года. Отступали наши войска в основном ночью, и поэтому я этого не видел, знал только со слов взрослых. А вот когда везли технику, то иногда просыпался от тяжелого надрывистого гула моторов и выглядывал в окно. Помню, везли что-то огромное, и после взрослые гадали, что же это такое. То ли «катюша», то ли «ванюша». Но как потом я понял, это был мощнейший электротрансформатор. Транспорт двигался, не включая фар. Это был отход наших войск на восток. Когда же немцы оккупировали Ореховку и пошли дальше, мы стали наблюдать печальнейшую картину – колонны наших пленных солдат.
В конце лета 1942 года среди дня под палящим солнцем ореховцы увидели движущийся со стороны Красной Поляны черный столб – это поднималась высоко в небо пыль от движения очередной колонны пленных солдат. В каждой колонне было сто шеренг. Каждая шеренга состояла из 20 солдат. Итого в колонне 2 000 пленных. Впереди колонны шли, как минимум, три автоматчика. По бокам через метры – несколько немцев и сзади трое и более гитлеровцев, иногда с собаками. Заметив приближающийся столб пыли, женщины нарезали хлеб и раскладывали его на завалинках, набирали ведрами воду и оставляли у колодцев. Когда колонна приближалась, вдруг, как по команде, пленные солдаты разбегались и хватали хлеб. Пытались попить воды, но немцы поднимали стрельбу, опрокидывали ведра, выливая воду, били солдат прикладами. В этой суматохе некоторые солдаты убегали по садам и прятались в сараях деревенских дворов. Потом взрослые судачили: у такого-то живут солдаты, скрываясь от немцев.

Внучек, самолеты летят!
Летом 42-го, когда немцы заняли Ореховку, линия фронта была рядом, и наша авиация часто делала налеты, сбрасывая бомбы то где-то далеко, то рядом. У нашего деда Родиона под домом был сооружен погреб из бутового камня на всю площадь дома со сводом в виде арки и выходом во двор. Многие соседи на нашем краю села во время бомбежек просились у деда Родиона укрыться в его погребе, считая его более надежным убежищем. А так как налеты были частыми, то сидели в погребе целыми днями и даже ночевали, расстелив постельные принадлежности на бочках или мешках.
Деда Родион работал в колхозе плотником, занимался этим делом и дома, имея для плотницких работ все необходимые инструменты. Обычно он столярничал в землянке. Но в ту пору, когда была бомбежка, он приспособил под навесом амбара, находившегося рядом с домом, упор, закладывал полено и строгал какие-то брусочки, стоя на земле. Когда между налетами он выходил из погреба поработать, я выскакивал вслед за ним, поднимался по ступенькам под навес амбара и, сидя на корточках, любовался, как из-под рубанка выскакивала стружка с замысловатыми завитушками. Заслышав гул приближающихся самолетов, деда обычно говорил: «Пойдем, внучек, самолеты летят». И, оставляя свое дело, направлялся к погребу. Я следовал за ним.
Однажды, работая как обычно, деда не услышал гул самолетов – может, они были высоко и снижались, сбросив обороты двигателей, а может, ветер унес звуки в сторону. Мы неожиданно услышали над головой пронзительный визг падающей бомбы. Деда бросил рубанок и стрелой рванул к погребу, я – за ним. Деда, добежав до входа в погреб, вдруг вспомнил, что меня оставил (мне шел 6-й год), кинулся назад, схватил за руку – и с половины ступенек я по воздуху летел в дедовой, тогда еще сильной, руке до самого погреба. Захлопнув входную дверцу в погреб, мы услышали разрыв недалеко упавших бомб.
Закончилась бомбежка, настала тишина, но из погреба еще никто не решался выходить. Вдруг открылась дверца, и в светлом квадрате входа показалась голова немца. Посмотрев в темноту погреба, немец прикрыл дверцу. Деда, сидевший на одной из верхних ступенек, поднялся и вышел во двор, закрыв за собой дверцу. Я, видя такое, взбежал по ступенькам и тоже вышел. Вижу, стоит мой деда, а рядом рыжий немец, широко расставив ноги, прикуривает сигарету. Прикурив, он повернулся к деду и показал ему, как он сейчас поднесет зажигалку к соломенной крыше, которая в этом месте спускалась на высоту вытянутой руки, и она загорится. «Фу-у-г» – произнес он, делая руками очертания клубов воображаемого огня. Деда, напуганный, гладил немца рукой от плеча по рукаву, приговаривая: «Нет, нельзя, камарат, дети там», – и показывал на погреб, а потом на меня. Немец глянул на меня. Когда встретились наши взгляды, я увидел издевательски смеющиеся глаза синего цвета на красном, расплывшемся в самодовольной улыбке лице. Деда развернул немца за плечи и подталкивал его к выходу со двора, поглаживая при этом по спине и что-то приговаривая. Немец нехотя шел, улыбаясь, и тоже что-то по-своему бормотал. Вытолкав немца за ворота и направив его вниз по улице, деда возвратился во двор со словами: «Черт его занес сюда, пьяную морду», – и пошел строгать свой брус под навесом амбара.

Фотография
Это было во время оккупации. В дедушкин дом вошли три немецких офицера. Один из них что-то в теплушке (кухне) пытался узнать у бабушки и у мамы, объясняясь в основном на пальцах, а двое других вошли в переднюю, оглядывая её и что-то бормоча по-своему. Вдруг они пристально начали всматриваться в групповую фотографию, висевшую в рамке на стене между окнами. На фотографии заснята группа из 35 человек первого выпуска курсов техников-проходчиков при Сталинском горном техникуме от 1 декабря 1931 года. В центре вверху был портрет Иосифа Виссарионовича Сталина. Один из немцев берет деда за бороду и подводит к этой фотографии, тычет пальцем и спрашивает: «Шталин?» «Нет» – отвечает дед. Немцы в два голоса: «Шталин! Шталин!» Деда, тряся освободившейся бородой, тоже стоял на своем и указывал на меня. И тут немцы почему-то рассмеялись, пальцем погрозили у него перед носом и, так же смеясь и переговариваясь, вышли из дома. Деда, проводив их взглядом из окна, пока они не вышли на улицу, вернулся в теплушку, негромко выругался: «Тьфу, черт их принес!» После вытащил верхний ящик стола и из числа фотографий выбрал, примеривая к портрету Сталина, фото, на котором был изображен брат мамы Трифон. Из хлеба сделал четыре каталочки и прилепил портрет Трифона поверх портрета Сталина. Так до сей поры на той фотокарточке остались крапинки от хлебных каталочек.
Как потом я узнал из разговора взрослых, немцы осматривали хаты, чтобы найти поприличнее для расквартирования своего начальства. А вот почему немцы от грозного окрика «Шталин!» перешли на смех, не наказав всех нас за портрет, долго ещё взрослые судачили. Может потому, что пьяные были. Или же у них проявилась какая-то снисходительность к многодетной семье. Но больше склонялись к тому, что деда убедил их в том, что это был не Сталин. А он, действительно, был не очень похож с теми фотографиями, которые печатались на советских листовках, может, из-за разницы в 11 лет (1931–1942). Боялся деда, чтоб их «черти» снова не принесли.
Продолжение в следующем номере
скачать dle 11.3
Оставить комментарий
  • Комментируют
  • Сегодня
  • Читаемое
Мы в соцсетях
  • Вконтакте