Авторизация все шаблоны для dle на сайте newtemplates.ru скачать
 

«Эхо войны» – детские воспоминания Михаила Бочарова

Продолжение.
Начало в № 14 и по ссылке https://redray-lnr-news.su/allnews/important_day/8324-eho-voyny-detskie-vospominaniya-mihaila-bocharova.html

Гитлеровские пособники
Немцы заняли Ореховку и двинулись дальше. Рвались к Волге, к Сталинграду. За немецкими войсками шли войска европейских стран – то ли по принуждению, то ли добровольно, чтобы угодить Гитлеру. Некоторые отряды задерживались в селе на какое-то время. Через Ореховку, насколько я знаю, проходили чехи, которые в селе не останавливались. А вот венгров и румын я хорошо помню. Поскольку эти армии считались каким-то вторым сортом, к ним немецкое командование относилось наплевательски. Особенно это было заметно по их питанию. Венгерские солдаты ходили по домам и просили что-нибудь покушать. Так как начальство запрещало это делать, солдаты ходили рано утром перед рассветом. Говорили они на ломаном русском языке: «Хозяин, кусять хосю». Что-то им давали – как ни как, просит человек, голодный значит. Тем более венгры именно просили, а не требовали, как немцы, те, не спрашивая, забирали все: стреляли кур, уводили скот.
Помню такой забавный случай. Венгров погнали дальше к фронту. Но утром открывается входная дверь, и звучит уже знакомая фраза: «Хозяин, кусять хосю». Деда мой, лежа на кровати как раз у входной двери, вскочил и заворчал: «Что вас черти назад вернули?» – но услышал тихий смешок пришедшего. Оказывается, сосед решил подшутить, выдавая себя за венгра.
Вот такая была война для европейцев.

Полицай Шмулин
В начале войны некоторые жители села – мужики, прятались в подвалах и на чердаках, не желая воевать в Советской армии, а с приходом немцев повылазили из своих хованок и пошли, то ли по собственной воле, то ли по принуждению немцев служить полицаями. Из окон дома дедушки мы увидели, как местный полицай с хутора за Колдыбаней избивает женщину лет 35–40 прямо у палисадника перед домом. Все наши во главе с дедушкой выскочили на улицу и давай оттаскивать женщину от пьяного полицая с пистолетом в руке, которым он пробил женщине голову – кровь уже текла по волосам и лицу. Мама с бабушкой повели женщину в хату, чтоб оказать ей помощь. А дедушка, ему тогда было 70 лет, обхватив полицая сзади, приподнял его и понес вниз по улице, а полицай размахивал пистолетом, кричал, ругался, угрожал. Но дедушка пронес его на несколько хат ниже, поставил на ноги, что-то говорил ему и, кажется, успокоил полицая, и тот больше не рвался к раненой женщине.
Как-то вечером зашел к нам, то есть к дедушке, сосед – при пистолете – и объявил, что уже второй день служит у немцев полицаем. Как взялись его ругать дедушка, бабушка и мама: «Ты что наделал? Ты знаешь, что наши придут, тебя же расстреляют!» И так мне запомнилось сказанное уверенно «наши придут», что мне, пятилетнему, представилось сказанное так: папа мой где-то там воюет, и он тоже придет!
В результате война победоносно закончилась, но папа мой не вернулся, а соседа-полицая судил трибунал, и он, как все пособники немцев, был осужден на 10 лет.

Как мама Алексея спасала
Оккупировав село, немцы приказали всем подросткам от 14 лет и старше явиться в указанный день на станцию Колпаково для отправки в Германию на работы на благо фашизма. Моему старшему брату Алексею на тот момент уже было 15, но он, как и некоторые другие ребята, скрывался. Тогда немцы с полицаями начали устраивать облавы – заходили в дом и проводили обыск, заглядывая на чердак, в подвал, в чулан, даже в шифоньер. Проверяли сараи, амбары и другие хозяйственные постройки. Рейд начинался с верхнего конца улицы. И, поскольку наша бабушка Анна (мама моей мамы) жила хат на десять выше на той же улице, где жили и мы у дедушки (папиного отца), то мама следила, и как только фашисты проверили дом бабушки Анны, они с Алексеем побежали туда огородами. Алексей оставался там, а мама возвращалась. На вопрос немцев, почему сын не явился на станцию, она отвечала: «Не знаю, где он. Как три дня назад ушел, так и нет его...» – «Придет, пусть сразу явится на сборный пункт» – «Хорошо», – уверяла мама и провожала непрошеных гостей. Так было несколько раз.
Однажды утром рано, только рассвело, смотрят наши в окно – немец ходит по двору, заглядывая в сараи, подвалы. Мама тут же одела Алексея в одежду бабушки Степаниды (папина мама) и под видом старухи вывела его на улицу и пошла вверх к дому бабушки Анны. По пути встретились они с полицаем и еще двумя немцами, которые посмотрели, что женщина ведет «старушку», но останавливать для проверки не стали. Пронесло… Риск, конечно, был смертельный. Могли бы на месте расстрелять. Это тогда было для немцев что семечки щелкать.
В другой раз, еще даже не рассвело, раздался сильный стук в дверь. Выглянув в окно, увидели, что стучит немец. Я и сестра Надя спали на кровати в передней комнате. Мама тормошит нас: «Дети, вставайте!» Мы вскочили, не зная, в чем дело. Она отодвинула от стены перину, уложила между стеной и периной Алексея, чем-то накрыла его, поверх уложила нас с сестрой «валетом» – головы с подушками в разные стороны и велела закрыть глаза, якобы спим. Впустили немца. Он осмотрел чулан, чердак, позаглядывал под кровати, в шифоньер и вышел. Как потом говорили взрослые – «отлегло от сердца». Таким вот образом мама спасала сына от угона в Германию.

Осколок
В конце зимы 43-го немцы под натиском наших войск в одну из ночей оставили село. Уходя, что-то взрывали, сжигали, а что и бросали. Линия фронта затормозилась недалеко, и немецкие разведывательные самолеты то и дело кружили над селом, высматривая военные объекты. Как говорили взрослые, под горой, у речки, в зарослях стояли зенитки, которые доставляли таким залетчикам неприятности. Было уже довольно тепло, и в один из солнечных дней слышно было, как самолет-разведчик кружил над селом, и, как понял деда, кружил он в основном над нашим краем. Деда вышел из сеней на порог и высматривал, где этот разведчик летает. За ним вышла мама, затем две старшие сестры и я, конечно. Мама левой рукой прикрывала глаза от солнца, а правой подталкивая нас в сторону дверей, приговаривала: «Дети, зайдите в хату». В один момент из самолета раздалась пулеметная очередь, и мама с криком «Ой, мне что-то в глаз попало!» пошла быстро в хату, прижав правую руку к глазу. Левая рука была опущена, и мы, идя следом за ней, вдруг увидели, что из нее струей по стенам бьет кровь. Все всполошились, чем-то руку перевязали, приостановили кровотечение, а в глазу нестерпимая резь оставалась. Позже выяснилось, что пуля попала в черепицу (хата была покрыта соломой, а сени и чулан – серой толстой черепицей), и осколок от неё попал маме в глаз, а пуля – может эта, может другая – попала маме сверху в ладонь наискосок и вылетела между средним и безымянным пальцами. Рана вскорости зажила, а осколок черепицы засел в глазу, и только краешек его было видно. В любом положении он причинял боль, но помочь было некому – с одной стороны фронт, туда нельзя, с другой – разруха, ничего нет. Мама с этим осколком промучилась девять месяцев, пока не добралась до Луганска в военный госпиталь, где окулисты удалили ей злосчастный кусочек черепицы. Привезла она его в платочке нам показать. Осколок задел зрачок, и мама раненым глазом почти не видела.

Каша
Было это весной 43-го, перед Пасхальным постом. Солнце светило неистово ярко, но воздух был довольно прохладный. Во двор притянули походную солдатскую кухню, и три раза в день дежурные или дневальные приходили за готовой пищей солдатам, расквартированным по деревенским хатам. Группу солдат, видимо транзитных в сторону фронта, было решено покормить в нашем доме. Для этого в передней были составлены в длинный ряд столы с лавками. Усевшись на лавки, солдаты получили каждый по котелку перловой каши с тушенкой. Мне шел шестой год, и я, одурманенный ароматом, ранее не знавший такого приятного запаха этой удивительной еды, находился в дверном проеме, ведущем с теплушки в переднюю. И стоя на напольном дверном брусе, руками держась за боковые брусья, выкручиваясь на пятках, глотая слюнки, наблюдал, как солдаты аппетитно съедали содержимое своих котелков. При этом они шутили и смеялись в лучах весеннего солнца, пробивающихся через окна на стол. Такое впечатление создавалось, что для них никакой войны нет и что буквально каких то полтора-два месяца назад здесь не было немцев, наводивших ужас на сельчан. И вот один из солдат, видя мое аппетитное любопытство, переложил из котелка в крышку этого же котелка несколько ложек своего «деликатеса» и улыбаясь протянул мне.
– На, кушай, мальчик.
– Да я не хочу.
– Бери, кушай, вкусная какая каша.
Солдаты загудели, переговариваясь между собой, поглядывая на святой угол, где висели иконы и лампада. Я, выкручиваясь, оглянулся назад в теплушку и увидел стоящих маму, дедушку, бабушку, сестер, наблюдавших происходящее и слегка улыбавшихся.
– Тебя как зовут? – спрашивает солдат.
– Миша.
– Ну так бери, Миша, кушай кашу.
– Да я не хочу!
– А почему ты не хочешь?
– Да не хочу.
– Почему? – уже в несколько голосов спрашивают солдаты, улыбаясь.
– Да я скоромное не ем. – И чувствую, что покраснел по самые уши.
Солдаты хором рассмеялись, и в этот момент сзади подошла мама и, нагнувшись, тихонько сказала:
– Ну возьми, сыночек, скушай, ладно уж… греха не будет.
Для меня это снятие запрета было неожиданным. И я с такой радостью взял у солдата крышку от котелка с кашей и с быстротой проголодавшейся собачонки съел угощение, не веря самому себе, что это было со мной.
Солдаты, закончив кушать, выходили из передней через теплушку в сени, браво поправляя свои гимнастерки, улыбаясь и подмигивая моей сверхдовольной рожице.
Подготовила Виктория ГАПОНОВА
скачать dle 11.3
Оставить комментарий
  • Комментируют
  • Сегодня
  • Читаемое
Мы в соцсетях
  • Вконтакте